Сокращённый вариант романа Л. Толстого «Война и мир», 1991

Ещё одно герметичное произведение, для дешифровки которого надо прибегать к логической казуистике.Во времена своих литературных экспериментов художник Шабуров рассуждал примерно так.Если китайские иероглифы сперва хоть как-то напоминали внешне означаемые ими предметы или понятия, то в алфавитном письме ничего такого нет.Чёрные буквочки совсем не походят на описываемые ими чувства, звуки или запахи. А раз так, данную условность можно усугубить ещё больше.Как? Методом тыка.Взять роман Льва Толстого «Война и мир» и выбрать в каждом томе по одному слову — что, по идее, должно парадоксальным образом вместить то же самое содержание, только в более концентрированном виде.Шабуров потыкал в «Войну и мир» и у него получилось:«Eh bien Анна Пфуль понимаемая свободу».Но что за этим стоит, мы знаем.

У Шабурова есть книга под названием «Сокращённый вариант романа Л. Толстого „Война и мир“». Текст книги таков: «Eh bien Анна Пфуль понимаемая свободу». Понятно, выходные данные: «печатается по изданию: Л. Н. Толстой. Собр. соч. в 22‑х томах. Т. 4–7. М.: Художественная литература, 1979–81 гг.» Всё как у людей.Баловство? Допустим. В каждом художественном жесте изряден вес баловства; разборки с автором на предмет его серьёзности — дело десятое. Интересно, почему такое баловство, а не иное?У Бунина, как известно, была мысль сократить «Анну Каренину». Вернее, отредактировать. Зная Бунина, можно предположить, что именно он редактировал бы — сжимал бы длинноты в упругие пружинистые фразы, расплывающуюся обстоятельность психологических характеристик сводил бы к лаконичному образу, усилил бы мелодический рисунок за счёт теряющегося в самом себе симфонизма… Говорят: хорошо, что он этого не сделал, это был бы совсем другой роман.Понятно, что другой. Но что, однако, есть «был бы»? — бунинская «Анна» не отменила бы толстовской, мы имели бы два разных текста. Про которые не скажешь, что они «разные, но одинаковые», но зато скажешь «разные, но один и тот же…» Это, в общем, вопрос насчёт аутентичности всякого текста. Сколько в нём себя самого? Сколько себя другого?Насколько шабуровский текст принадлежит Толстому? Строго говоря, на все сто процентов; ни в выборе лексики, ни в последовательности расположения слов Шабуров не своевольничал. Предложенная нам фраза написана Толстым, хотя он её не писал. Она написана не Шабуровым, хотя писал именно он. Это, впрочем, лишь лёгкий логический фокус. Дело не в этом.Все наши действия, а вернее — наши проявления можно, уже без всяких логических фокусов, рассматривать как движения материи. Космический смысл наших смертей, романов, хобби — именно в этом; материя шевелится — вот содержание, всё остальное — способ его проявления и выявления.Роман — это прежде всего некая масса энергии. В случае «Войны и мира» — масса большая. Энергия, которую можно в себя всосать или в которую можно раствориться — вот «содержание» эпопеи. Сюжет, дуб, Наполеон, Безухов — только инструмент, который не нужен после операции.

Ясно, что ту же энергию можно передать вне всяких текстов, вне всякой предметности. Ну а можно вот так — через меньшее количество знаков (ибо единственное, что Шабуров с Толстым сделал — уменьшил количество печатных знаков)? Теоретически, очевидно, можно: от профессионализма и таланта автора зависит, сможет ли он завернуть в одно слово столько, сколько другой вложил в целый том. Тут нет ничего фантастического.Ну, скажем, банальный пример: в «Матрёнином дворе» энергии больше, чем во всём, допустим, Проскурине (в т. ч. есть в нём и та энергия, что составляет Проскурина). Не знаю, справился ли бы Бунин с такой задачей (не расплескать ни капли энергии при переписывании «Анны»), но, во всяком случае, относительно его неосуществлённой попытки такой вопрос можно задавать вполне серьёзно. Может, и справился бы <1>. Таким образом, Шабурову — в теории — ничто не мешало безболезненно сократить «Войну и мир» до воспроизведённого выше состояния. Что касается практики — любому здравомыслящему человеку понятно, что здесь этого не произошло.Что же произошло? Книга Шабурова не овеществляет принцип, но моделирует его. Моделирует возможность перераспределения энергии, увеличения или уменьшения её концентрации, относительность соотношения физической массы объекта и его энергетического потенциала <2>. Но моделирует, надо заметить, вещи абсолютно реальные (атом, допустим, физически меньше шайбы хоккейной, а как насчёт энергии?).В «Перечнях окружающих меня предметов», которые Шабуров с маниакальным трудолюбием производит в количествах, так сказать, приговских, Шабуров уже не моделирует, а художественно отрабатывает принцип. Вот есть жизнь — штука сугубая, всегда вполне обобщённая и одновременно очень конкретная. У неё много контекстов, измерений и плоскостей, которые, пересекаясь и не замечая друг друга, сотрудничая и враждуя, одновременно существуют в одной человекоединице.

Это касается, что ли, бочки, которую можно наполнять и наполнять, не опорожняя (камнями, водой, песком). Так категорию жизни (допустим, шабуровской) можно наполнить определением «способ существования белковых тел» (и плоскость, в которой это определение работает, вполне хлебная, ржаная)… Здесь есть жизнь как овеществление высших материй. Есть жизнь как процесс определения своего места в контексте практической психологии или, допустим, социологии. Есть и такой тип жизни — растянутой, как на вешках, на окружающих предметах. Любая из жизней способна на эстетическую автономию (и именно в таком качестве воспроизводится в отдельных художественных текстах), но все они при этом совместны, едины и могут — при хорошей постановке дела — просвечивать через локальные проявления друг друга.Кружка, ложка, ляжка, чашка, газета, пуговица, будильник и т. д. (см. предложенный перечень): сколько значений у этого ряда и, кстати сказать, ряд ли он? <3> Это, по сути, самые реальные, самые кондовые, самые материальные (в археологическом смысле) факты нашего бытия. Раскопки стоянки какого‑нибудь бронзового века — это именно кружки и гвозди. Следы очага и столбов. Физически полновесный результат. Ты написал книгу: в одних контекстах после тебя осталась её энергетика, в других контекстах на энергетику плевать, остаётся том как материальное тело, поддающееся ощупыванию. Люди, «для которых» работает Шабуров, живут в мире предметов катастрофически мало. Либо — в горних сферах, либо — в опосредованном мире предметной функциональности (нет собственно кресла, есть субстанция комфорта; нет, предположим, гвоздя в сапоге, есть субстанция неуюта; нет сексуального объекта, есть наслаждение как таковое). Солженицын, сугубый материалист <4>, работает на конвейере — видит он кружку? Он знает лишь функции: сок пить, сплевывать, коту на голову напяливать…

Предметы Шабурова материальны до полного размывания материальности <5>. Это голые (лишённые функций) предметы на голом (лишённом точек приложения функциональности) пространстве. Функции остались где‑то за рамкой: и за пределами «перечня» как текста, и, возможно, за пределами жизни (у меня дома есть кувалда, которой я никогда не пользовался и никогда, возможно, не воспользуюсь; единственная функция, которую можно ей придумать, — занимать место, удивлять никчёмностью и вызывать неосознанное уважение — вот вещь, которая во всех близлежащих контекстах бессмысленна, но которая, тем не менее, есть — за счёт самости, за счёт внутренней потенции).Пример в скобках — крайний. Обычно шабуровский предмет теряет функциональность только в перечне (его элементы не опосредованы друг с другом с редкой силой), но зато уж теряет — на полную катушку. Нам предоставляется редкая возможность видеть вещи как они есть, то есть в некотором смысле вовсе и не вещи. Их реально обозначаемая функция: следовать друг за другом, да и то лишь в перечне.Перечень, таким образом, становится главным структурирующим элементом мира, в котором другие структуры невозможны (появление другой структуры означает появление другого мира; как если бы нам вживили пятую ногу или отняли способность передвигаться).Интересные вещи происходят с реципиентом: эмоциональный контакт меня и предмета из перечня невозможен. Так что, это не искусство, если нет эмоционального контакта? Но возможен и неизбежен контакт перечня с элементами перечня; наше переживание — переживание этого контакта — чувство, безусловно, структурно более богатое.Тип отношений между перечнем и его элементами — отдельный космос. Перечню, кажется, элементы ещё более безразличны, чем безразличны они сами по отношению к нашим о них представлениям.Перечню важно себя длить, важно поддерживать свой ритм, перечню должно распространяться во времени и пространстве (что, в общем, одно и то же; эффект, о котором трудно говорить применительно к большинству старых жанров). Перечислено может быть всё. Перечень, собственно говоря, бесконечен (ограничен границами Вселенной). Отдельный предмет здесь стремится к отсутствию, так как любой знаменатель при бесконечности в числителе ничего, по сути, не значит.

Исчезает, в общем, и ритм, поскольку нет ничего, относительно чего он мог бы себя проявить. Перечень в перспективе (за пределами страницы книги, за пределами этой галактики) становится чисто энергией. Иногда, впрочем, элементы как‑то хитро группируются, создают, что ли, затор, заморочину, как‑то правильно (просчитываемо) чередуются — получается то, что я называю энергетическим узлом.Правда, не совсем понятно, что есть энергетический узел — имманентное свойство перечня или эффект рефлексии наблюдателя. К этому вопросу придётся вернуться в другой работе. А пока: и наблюдатель логично становится элементом перечня <6>. И автор. В конце концов элементом перечня становится сам перечень, мы вступаем в область чистой энергии, о чём говорить сложно в виду отсутствия общепринятой терминологии и непосредственного чувственного опыта.Что интересно: заговорив о судьбе элемента перечня в перечне, мы мгновенно сбились на отношения элементов перечня на судьбу перечня как структуры; что касается собственно предмета, очищенного от традиционной функциональности, мы смогли сказать о нём лишь то, что он исчезает на фоне бесконечности. Значит ли это, что его суть — исчезнуть? Формула очевидно парадоксальная, выхода из неё нет. Здесь Шабуров упирается в проблему вещи в себе, в проблему непознаваемости ощущаемых, мыслимых предметов. Оперировать можно, познать нельзя. Одиозный автор, впрочем, считал иначе: «Решительно никакой принципиальной разницы между явлением и вещью в себе нет и быть не может. Разница есть просто между тем, что познано и тем, что ещё не познано». (ППС, т. 18, с. 102). Нам бы такой оптимизм… Художественная практика Шабурова, однако, не подтверждает правоты одиозного автора. Шабуров расправляется с проблемой как кот с мышью: он считает, что познать вещь — значит «снять» её, отменить в качестве таковой посредством погружения в контекст бесконечности, во всепожирающий список (онтологическая никчёмность любого предложенного предмета).

Шабурова можно обвинить в эстетическом лицемерии и художественном экстремизме: есть предмет — есть проблема, нет предмета — нет проблемы… Что же, представляя серьёзного художника, нельзя обойти глубинных противоречий его творчества. Не без греха и Шабуров. Кто ж без греха?О иной проблеме взаимоотношения наблюдателя и элементов перечня скажем лишь скользом. Насколько важно, какой именно участок перечня (или так: участок мира как перечня самого себя) открыт нашему взору? «То, что наблюдатель, куда бы он ни шёл, переносит с собой центр проходимой им местности, — это довольно банальное и, можно сказать, независимое от него явление» (Тейяр де Шарден). Это понятно. У Шабурова есть «Перечень предметов, встреченных мною во время прогулки у станции ВИЗ такого‑то числа», «Перечень предметов, окружавших меня в пивной, называемой моими друзьями „Арагац“»… и так далее. Всякий перечень: реальность, застигнутая врасплох в определённом месте в определённое время. Но одновременно всякий перечень — это и перечень, как мы уже показали, глобальный, перечень всего и вся, хотя бы и состоял он из одного‑двух элементов.Проблема вот в чём: художник, работающий с энергией космоса, вынужден актуализировать свои впечатления в зависимости от конкретных обстоятельств (вплоть до насморка). Насколько эта актуализация способна извратить истинную картину мира? Насколько вообще человек способен воздействовать на космический смысл событий? Какие из перечней Шабурова «помогают» овеществлению высших субстанций, какие — овеществлению помеха? Не еврей ли Шабуров? А если еврей, нет ли в его деятельности сатанинского желания смоделировать ложный перечень мира и пустить, таким образом, мир под откос (если считать, что воля художника способна вносить необратимые изменения в самую суть естества)? <7>

Перейдём, однако, к другой версии значения элемента в шабуровских перечнях. Они позволяют при желании говорить о сущностной значимости каждого элемента — именно «жизненной», «действительной» значимости, содержание которой выразимо в слове, в образе, в этических категориях, в эмоциональном прикиде. Чашка при таком подходе отнюдь не лишена функциональности; напротив, мы имеем прямо противоположный результат: собственно чашки (опять) нет, есть только ворох функций, за которым предмета не видно. Больше того, и функции в чистом виде не вычленяются; ценна не сама функция, а контексты функционирования. «Пить» — не категория. Категория, как минимум, — «пить чай». Или «пить чай тогда‑то с тем‑то».Элемент перечня — повод для ассоциативного потока. Впрочем, нет: поток — это будто бы смыслы испускаются из элемента, это будто он как бы радиоактивен. Но, что важно, процесс инвертирован. Элемент не только источник света, он ещё и своего рода фагоцит, высасывающий энергию из Космоса. Испускание и всасывание, бодлеровской Emission and absorption, параллельный сам себе мир, текущий в разные стороны, где каждая из сторон — удвоена и равна противоположной. Всасывание и испускание — сексуальная нагруженность определений не прошла мимо шабуровского слуха: он зачастую трактует мир как самосовокупляющуюся систему.Ну вот, теперь совсем просто.
Инвертированный поток ассоциаций: за каждым элементом — жизнь, сугубая и дорогая. Каждый жест дорог, ибо неповторим. Каждый взгляд важен, ибо невосполняем. Каждая слеза неповторима и невосполнима, ибо слеза. По табачной крошке в кармане реконструируется эпоха. По каждому письму от Марины — жизнь, потому что моя, и другой в этих координатах не светит. Кружка — мелочь, но останется ли после меня что‑нибудь, кроме кружки, которой я пользовался? Понимать свою свободу только в том, что тебе выпало. Eh bien.

1. Оговорюсь, что означенная операция рассматривается лишь в собственно культурном контексте. С человеческой точки зрения, она, конечно, невозможна: тут в ходу иные ценности — нравственный смысл, конкретно‑исторические прихваты, сопереживания героям и т. д.2. Заметим по ходу, что подобная модель — даже если ей отказывать в мало‑мальски «серьёзном» «значении» — повод, во всяком случае, для необременительно‑приятных умственных упражнений. Предлагаю игру: доказать, что книга Шабурова структурно и значимо соотносима со всем текстом романа Толстого. Вот вариант: Eh bien (франц. «ну») — 1/5 текста, знак широкой оккупации «Войны и мира» французским языком и, собственно, наполеоновской армией; помимо того «ну» — это ритм толстовской прозы, раздумчиво‑медлительное, неторопливо‑обстоятельное междометие, чреватое подробными рассуждениями, статичными пейзажами, обширными батальными сценами, лирическими отступлениями всех пород. Далее -— Анна Пфуль: знак просто-таки бесчинственной перенаселенности текста персонажами (и периферийная мысль о намеке на инородческое начало, на масонство и прочую русофобию). Или так: Анна — слово, читающеесся одинаково во многие стороны, не намек ли на зеркальное построение второй пятой эпопеи? Что касается «понимаемая свободу»: это и косноязычие гигантского эпилога (который по объему хоть и не две пятых, но по тягомотности вполне с ними соотносится), это и прекрасная формула прорыва к свободе, который прорыв возможен вот только на таком, грамматически немыслимом развороте, которое вольное состояние может быть выражено неточно лишь с долею некоторая орфоэпика тайн это последнего странника умирает вздох уходить жизнью в главное словом воспаленных уст… Не бог весть что, конечно, но всяко ведь акт культуры.3. Убогость, линейной организации материала обусловлена и двухмерностью книжной полосы и, в общем, всем контекстом книжной публикации. Жанр — не «перечень», жанр, скорее, «книга-перечень»… На Западе, говорят, нашего Рубинштейна издают как положено: в виде стопки карточек. Кто издаст шабуровскую талонную книжку на употребление слова «тарелка» в виде талонной книжки? Когда я разбогатею и буду иметь, такую возможность, подобное издание станет фактом музейным, не очень, живым.4. Имеется в виду эстетическая установка, а не духовная концептуальность, не онтологическая основа и не реальный эстетический результат.

5. «Нет ничего более инфернального, чем самый „понятный“ предмет, рассматриваемый при самом естественном освещении незамутненным привходящими обстоятельствами умом», — писал Т. Нэклунд и был, безусловно, прав.6. Пока наблюдатель жив, он испытывает мучительную раздвоенность: он внутри перечня и смотрит на перечень, а значит и на себя в нем со стороны.7. И еще один попутный вопрос. Известно, что Шабуров очень сильно заикается. Часто он не может выговорить подразумеваемое слово в течении долгого отрезка времени (порядка получаса) и, в итоге, отчаявшись его произнести, начинает подбирать синонимы (на что, в связи с редкой тупостью Шабурова, уходит еще минут сорок) и лишь потом артикулирует свою мысль. Однажды, например, на «Станции вольных почт» он сразил девушку-посетительницу вопросом: «Девушка, а вы тоже х-х-х-х-ху-…-х-ху… рисуете?» Девушка, понятно, смертельно обиделась на середине фразы. Так вот: не в этом ли таится причина любви Шабурова к жанру перечня? «Выговорив» предмет, он не способен к логическому продолжению, а потому вынужден обозначать следующую фактурную единицу… Мы мало задумываемся над тем, как сильно влияет на творчество физиология. А между тем это факт очевиднейший. Ясно, что слепой поэт видит мир иначе. Менее значительные (менее заметные) физиологические подробности тоже отражаются к творчестве, лишь более тонко, на разных уровнях, в самых неожиданных смыслах.

Еще скриптум. Уже после сочинения предложенного текста, я познакомился с работой «Предметы и фигуры, открытые Диниилом Ивановичем Хармсом» («Литератор», Л-д, № 13/18), которая работа указывает на те же самые свойства мира, о которых мы думали в связи с шабуровским творчеством. Вот один из ее пунктов:«2. Всякий предмет (неодушевленный и созданный человеком) обладает четырьмя РАБОЧИМИ значениями и ПЯТЫМ сущим значением.Первые четыре суть: 1) Начертательное значение (геометрическое); 2) целевое значение (утилитарное); 3) значение эмоционального воздействия на человека; значение эстетического воздействия на человека.Пятое значение определяется самим фактом существования предмета. Оно вне связи предмета с человеком и служит самому предмету. Пятое значение — есть свободная воля предмета».Не будем вступать в споры по поводу классификации первых четырех значений (как соотносится функциональное с утилитарным, обязательно ли разделять эстетическое и начертательное, не является ли эмоциональное проявлением начертательного и т. д.). Для Хармса это важно, но для нас важнее другое: есть некое число «рабочих» значений, а помимо их — значение «сущее». Именно это, как мы показали, происходит в «Перечнях». Предмет, лишенный всякой функциональности (пусть рабочих значений) обладает лишь своей «свободной волей». Ну, тут все замыкается: автор предисловия к публикации Хармса А. Кобринский тоже поминает «вещь в себе» (хотя Хармс Канта не читал).Но, что интересно, Хармс, развивая свою мысль, приходит к идее «перечня»!«11. Любой ряд предметов, нарушающий связь их рабочих значений, сохраняет связь значений сущих… Такого рода ряд есть ряд нечеловеческий и есть м ы с л ь п р е д м е т н о г о м и р а».Но дальше еще интереснее: ряд «как вновь образовавшийся синтетический предмет» имеет, по Хармсу, три значения: 1) начертательное, 2) эстетическое и 3) сущее.Исчезли утилитарное и эмоционального воздействия. Куда ушла утилитарность, ясно — в беспредметном мире предметной утилитарности нет. Что происходит с эмоциональным воздействием, это мы показали раньше: когда говорили, что хотя эмоциональный контакт зрителя и предмета из перечни невозможен, возможно эмоциональное переживание контакта перечня с элементами перечня: в некотором смысле мы как бы испытываем эмоции изнутри «вещи в себе».