Я вырос в стране социалистического пропагандистского искусства и наглядной агитации и поэтому, попав в 1975 году на первую официально разрешенную выставку ранее запрещенных художников-модернистов, проходившую в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ, был совершенно потрясен. Я, конечно, уже был знаком с творчеством импрессионистов и постимпрессионистов, представленных в Пушкинском музее, но их искусство воспринималось как нечто уже музеефицированное, отстраненное. А на выставке оно было совершенно реальным, близким, я чувствовал себя современником происходящего.

Потрясали и язык, и темы, в том числе религиозные, до того момента невозможные в современном искусстве: «Иов» Отари Кандаурова, «Улица Богородицы и тупик Иисуса Христа» Оскара Рабина и другие. Именно тогда во мне родилось желание коллекционировать, окружить себя произведениями, погрузиться в мир искусства. В то время я был студентом и, не имея финансовой возможности реализовать свое желание, потратил следующие 17 лет на подготовку к воплощению своей мечты, посещал музеи и не ложился спать, не пролистав какой-нибудь альбом по искусству.

И вот спустя много лет, в 1992 году, я попытался установить контакты с художниками-нонконформистами, о работах которых мечтал, посещая выставки в залах Горкома графики на Малой Грузинской улице. Однако их реакция на мои звонки с просьбами о посещении мастерских была не очень приветливой. Нонконформисты по своему советскому опыту относились к новым людям с опаской, у них были устойчивые связи с зарубежными покупателями, поэтому они предложили мне перезвонить годика так через полтора, но ждать я уже не мог, и спасло меня знакомство с вдовой Ростислава Николаевича Барто, художника более раннего поколения. Ростислав Николаевич был очень тонким, изысканным мастером, учеником и сподвижником Александра Шевченко; его творчество сразу меня покорило.

В первый же визит я приобрел у Ларисы Петровны Галанза 36 работ 1930–1950-х годов. Но если с искусством нонконформистов я был хорошо знаком, то произведений отечественных художников, работавших во времена соцреализма в модернистских манерах, я не видел никогда. Меня это направление в искусстве очень заинтересовало, и, на мое счастье, в Центральном доме художника открылась выставка московских художников 1920–1930-х годов из фондов МОСХа и собраний наследников. После ее посещения я почувствовал, что искусство художников неофициального (модернистского) направления мне интереснее и нравится больше, чем искусство так называемого второго авангарда.

Именно на этой выставке был выбран метод моего коллекционирования — по наследиям художников. До сего момента я считал, что после смерти известного художника комиссия по наследию распределяет оставшиеся произведения между музеями и в фонд местного отделения Союза художников, а оказалось, что в семьях наследников очень много чего осталось. Этот метод давал мне возможность почувствовать художника по рассказам наследников, шанс выбрать и приобрести нравящиеся произведения и некую гарантию от подделок. Многократное общение с произведениями в наследиях помогало приобретать экспертный опыт. Поэтому отвечу на ваш вопрос так: первая покупка была счастливейшей случайностью, которая имела большие последствия; ее главным мотивом были эстетические предпочтения, а не ее масштаб.

Стратегического либо какого-то иного плана у меня не было. Изначально я не предполагал, что мое собрание приобретет такой масштаб: мною двигало простое желание украсить свое жилище и жизнь произведениями художников, представленными в музеях. Такой фильтр я себе поставил на первых порах. По мере погружения в процесс собирательства, углубления знаний и понимания предмета мои взгляды менялись, менялись фильтры; уже стали интересны и художники, по каким-то причинам не попавшие в музеи. Границ собрания изначально не было, но уже пришло чувство, что стенами квартиры, как было принято у некоторых коллекционеров предыдущего поколения, я не ограничусь. Как правило, у них на всех стенах и даже дверях висели картины, акварели и рисунки, и, если в коллекцию поступала новая работа, она размещалась на стене вместо снятой, которая впоследствии была обязана выбыть путем продажи или обмена; запасников и кладовых они избегали.

Сегодня мое собрание рассматривает в определенном ракурсе отечественное искусство на протяжении всего XX века. Оно не сразу стало таким, в истории его создания прослеживаются определенные этапы, при этом каждый вытекает из предыдущего и является новой ступенью. Сначала меня увлекали московские художники в большей степени 1920–1930-х годов и в меньшей степени — дореволюционного периода XX века. Собиранием их работ я активно занимался с 1992 по 1996 год. Затем, не оставляя предыдущего направления, я сконцентрировался на ленинградском довоенном искусстве (1995–2001 годы). После некоторого подведения итогов — выставки «На берегах Невы. Живопись и графика ленинградских художников 1920–1930-х годов» в ГМИИ им. А. С. Пушкина в 2001 году — появилось желание нового направления.

Вскоре я заглянул в неведомую для себя область — скульптуру. Это более сложный для восприятия и понимания вид искусства, чем двухмерные живопись и графика, а преобладающие сюжеты — портрет и фигура — делают его малоинтересным для неподготовленного зрителя. Основной массив советской скульптуры преследовал пропагандистские цели, такие скульптуры имели колоссальные размеры, поэтому мы могли собирать лишь их уменьшенные первоначальные модели либо редкие камерные вещи, созданные скульптором для себя. Всего этого было немного, пласт быстро иссяк, хотя удалось найти работы почти всех значимых скульпторов — от Трубецкого, Коненкова и Голубкиной до Чайкова и Сарры Лебедевой.

После этапа скульптуры я сосредоточился на собирании работ художников оттепельного и следующих за ним периодов. Я, как дитя и юноша той эпохи, неравнодушен к этому времени больших перемен в искусстве. Правда, интерес уже сместился от художников Малой Грузинской, из которых я выбрал не «сопротивленцев», а метафизиков, пишущих про вечность и для вечности: Краснопевцева и Вейсберга, к мощным живописцам: Андрею Васнецову, Павлу Никонову, Николаю Андронову, которые после короткого периода «сурового стиля» пошли каждый своей дорогой. Например, Андрей Васнецов, по моему мнению, стал метафизиком, а Павла Никонова, работавшего преимущественно на деревенскую тему с библейским уклоном, я определяю как почвенного экспрессиониста. Здесь же Андрей Гончаров, Татьяна Маврина и многие другие.

Раздел собрания, сформированный самым последним, — московские абстракционисты второй половины ХХ века: Юрий Злотников, Валерий Юрлов, Владимир Андреенков, Андрей Красулин, оп-артист Александр Григорьев, абстрактный экспрессионист Владислав Зубарев, замечательный экспериментатор в различных направлениях, от минимализма до ассамбляжей, Владимир Трямкин, чья звезда еще только восходит. Была попытка собирать современное искусство, но, приступив, я понял, что значительной и систематической коллекции мне не собрать: она потребует значительных средств и огромных помещений, а мне уже сейчас непросто управляться с имеющимся объемом. Чувствую, что на сегодняшний день я достиг предела нормы управляемости, поэтому только изредка покупаю отдельные работы современных авторов, которые не могу не купить. Очень люблю работы Никиты Алексеева, Константина Батынкова, Владимира Шинкарева и других. Каждый из перечисленных разделов собрания я продолжаю пополнять и по сей день, но уже другими темпами, что объясняется сложившимся дефицитом и конкуренцией.