Дом, пожалуй, самое сакральное место для большинства современных людей.
Квартира на Колокольной, откуда написано данное исследование.
Со смертью третьего места в условяих постпандемийных мегаполисов у многих из нас попросту не осталось тех самых коммнуальных сейф-спейсов (да и коммьюнити как такового), мы стали проводить больше времени дома, и, как птицы вьют себе гнезда, стали более тщательно подходить к приданию жилому пространства смысла и ценности в наших сознаниях.
У меня всегда были странные отношения с понятием «дома». В раннем детстве, у всех моих друзей была своя квартира, своя комната, а еще часто своя дача, в контексте которых возникали слова «ремонт», «продажа», «ночевка», «ипотека» и все в этом роде. Я же родился в съемной квартире, в однушке, где помимо меня и моих родителей жила моя сестра и собака. Спустя несколько лет моя семья переехала в двушку с балконом, где я провел почти все свое детство, вплоть до раннего отрочества.
За 21 год своей жизни я успел сменить 7 таких темпоральных «домов», поэтому понимание свойства дома быть стабильной собственностью никогда эмпирически со мной не приживалось.
Дом для меня всегда был связан с призраками. Он одновременно наполняем призраками его предшественников и одновременно воспроизводит новые маркеры и триггеры, которые в будущем будут наполнять другие дома.
Моя комната в Омской квартире
Помимо призраков прошлых себя, физических атрибутов моей жизни, идущих со мной из одной квартиры в другой, я думаю о других людях, живущих в них до меня. Я ничего не знаю об их жизнях, о том, как звучат их пространства, чем они наполнены и какие призраки они берут с собой из дома в дом.
Дориан Мэсси в своей книге «For Space» настаивала на том, что место не бывает фиксированной сущностью — это пересечение событий, историй, людей. Каждый, кто до него дотронулся, оставил в нем часть этого становления.
В этом смысле почти все пространства в городской среде уже были затронуты кем-то. Говоря про квартиры – если это здание не было построено недавно – то новый жилец каждый раз входит в обжитое пространство, и даже если оно после ремонта, в нем можно разглядеть или, если жилец особо чуткий к чужой энергетике, дофантазировать присутствие призраков прошлой формы жизни.
Но такое понимание призраков все же оказалось мне не так интересно для эмпирического исследования. Слишком инцендентально искать информацию о живших до тебя людей в сьемных квартирах или любимых закоулков дворов, да и современных реалиях об обычном человеке вне цифровой среды узнать что-то почти невозможно.
Есть кое-что, что Мэсси почти не упоминает — что останется от моих прошлых мест во мне, когда меня уже в них нет.
Как места живут в нас: какой след они оставляют, где зиждутся в нашем сознании, как попадают в наши грезы на каких слоях перцепции и в каких точках пересечения воспоминания и триггера мы их можем воспроизвести, и как формируют наше уникальное восприятие места, которое можно считать личным.
Призраки мест напрямую работают с ретроспективой через триггеры. Для каждого критическим слоем перцепции является комбинация с уникальной пропорцией факторов: для Башляра это запах, для Вальтера Беньямина – эфемерная «аура» предмета, для Сары Ахмед – неосознанные поведенческие паттерны старого пространства и образа жизни в нем, неактуальность которых в новом подчеркивают сам факт временности.
Для меня же это звук. Звук играет большую роль в том, как я воспринимаю мир. Для большинства из нас важна музыка, но вдумчивое слушание подвластно и интересно далеко не всем.
Год назад при чтении книги Рёко Секигучи «Зов запахов» я не совсем мог соединиться с ее особо чутким пониманием запаха, как ольфакторные триггеры способны красной нитью связывать пространства вне времени, как позволяют грезить. Да, для меня тоже важен запах: недавно, заходя в свою уже прошлую квартиру перед сдачей ее обратно собственнику, я сосредоточился на запахе, окутывающий любого, захлопывающего дверь входной группы. Для небывавшего в той квартире человека его можно было описать как смесь немного сырого ДСП-материала большого шкафа в коридоре, но не совсем давно приобретенного, запах пыли в коридора, нотки моих парфюмов, стоявших на полке в шкафу: иланг-иланг, мускус, хлопок, доминирующая белая роза и моментный шлейф розмарина от духов, которыми я пользуюсь меньше всего. Но для меня этот запах был запахом сотнями дней, особенно связанный с эпизодом возвращения домой поздним вечером, коих в моей жизни было много – но даже так, сознание способно зацепиться за несколько особо значимых дней, а оттуда – за еще несколько. Так ольфакторный триггер строил пространственные грезы у Секигучи в том числе.
Но что я точно смогу воспроизвести в своей голове, так это звук закрытия двери. В той квартире дверь закрывалась плохо, не с первого раза, поэтому каждый раз по приходу домой мне приходилось захлопывать ее с особой силой.
Это трехсекундное действие, оставлявшее аудиальный отпечаток еждневно на протяжении нескольких лет.
Звук при прикосновении к металической ручке, изначальный отмах двери, гоняющий воздух по коридору, быстрое притяжение себе, создающее характерный «хлопок», и наконец грохот двери, сотрясающий стены рядом, иногда отдающее в струны металлической сушилки, стоящей за шкафом у двери.
Такой звук нельзя не запомнить до мельчайших деталей. Он был слишком физическим, слишком ежедневным – но уже сейчас я не могу воспринять его как звук, услышать заново, ведь у меня нет его записи. И скорее всего, я уже никогда не услышу что-то подобное – такая комбинация частот требовала от себя повторения слишком многих факторов. Зато этот звук навсегда останется входной точкой в грезы о моей прошлой квартире, призраком моего существования в ней в моей голове.
В данном исследовании мне бы хотелось рассмотреть связь пространства в сознании через аудиальные точки взаимодействия, и то, как аудиальные триггеры неосознанно и осознанно воспроизводят пространства, доступа в которым у нас уже нет; как прошлые пространства продолжают жить в нас и проецировать себя на настоящие, говоря о том, что все места, в которых мы когда-либо и о которых когда-либо отзывались как «дом», продолжают формировать широкое, но такое хрупкое и интимное понимание этого слова.
- введение
- дом как аудиальное пространство
- звук как сценарий
- акустические реставрации
- заключение
Дом как аудиальное пространство
В 1983 году британский теолог Джон Халл начал терять зрение и стал вести аудиодневник, который позже превратился в книгу «Touching the Rock». Одна из самых известных её частей про дождь. Халл описывает, как дождь возвращает ему сад, который он больше не видит. Капли по дорожке, по забору, по листве дерева, по крыше сарая, каждая поверхность звучит по-своему, и из этих звуков Халл выстаривает полная карта двора. Дождь для Халла очерчивает контуры всего пространства, через звук он его не только слышит, но и воспринимает как ощутимое в своей голове. И этот опыт не уникален для незрячих людей – мне кажется, так вижу и я.
За какие звуки цепляется наше сознание, что можно услышать при вдумчивом слушании дома?
У каждого места свои аудиальные особенности: расположение в городе, удаленность от центра, деревья во дворе или балкон на загруженный машинами проспект.
Представляя дома, я чаще думаю об окне как портале в окружающий мир, тесно связаным с местом – из каждого окна открывается иной пейзаж, при этом уникальный, ведь без окна такой ракурс, в том числе ракурс, с которого мы слышим звук, оставался бы нам недоступным. Мне повезло никогда не жить на проспектах, а за окном чаще всего были деревья. Это значило, что первое, что я слышал, когда просыпался – были птицы.
Я люблю ворон. В квартире, в которой я провел все свое отрочество, они были постоянным утренним звуком – садились на тополя под окнами, и карканье начиналось раньше будильника. Я просыпался под них годами, хотя не думал о них, как части дома
Вид из моей бывшей комнаты в Омской квартире, откуда всегда раздавались крики ворон.
Крик вороны, раздающийся приглушенным эхом по комнате способен в любом городе мгновенно возвращает меня в ту комнату.
Орнитологи называют такую практику birding by ear, наблюдение за птицами на слух по по одному голосу. В студии на Тележной, на пятом этаже под самой крышей, на чердаке жили голуби. Я никогда особо не любил голубей, и не испытывал к ним особого притязания, как к воронам.
Но голуби стали моими соседями сверху на целый год – не было ни дня, проведенного в той студии, когда я не слышал их воркование, чаще притупленное стенами.