Визуальная музыка начала XX века

В XX века появлялись новые технологии, с помощью которых ранее невозможные идеи стали реальностью. Одним из таких “изобретений” стала и анимация – движущиеся картинки, подконтрольные только человеческому воображению, поражала публику своим новаторством и общим непринуждённым настроением. Первыми объектами изображения картунистов, в основном, были стилизованные персонажи, которые вытворяли всё, что угодно, на радость публике.

Как и у любого медиа, целью анимации является пробуждение эмоции у человека; в каком-то смысле, и саму анимацию можно назвать чистейшим проявлением чувств, перенесённых на бумагу. И если она является искусством визуальным, то музыка оказывает влияние на слух человека. Как и в мультфильмах, у композиций есть свой четкий ритм, структура и сюжет – всё подчиняется единому паттерну, который так старательно собирает автор. Поэтому воплощение идеи объединить анимацию и музыку не заставило себя долго ждать.

Такое искусство называется визуальной музыкой. Её можно назвать попыткой создать эквивалент музыкального произведения в визуальной форме (и наоборот). Абстрактные паттерны плывут, исчезают, увеличиваются и уменьшаются, вторя ритмическому рисунку разных произведений.

Синестетическое искусство из века в век интересовало художников, и в начале XX века были свои пионеры этого направления. В своём визуальном исследовании я хочу разобрать технику и философию рассматриваемых мной авторов и сравнить их индивидуальные методы визуальной музыки.

Одна из первых пионерок музыкальной анимации, чьи работы до сих пор смотрятся свежо и необычно. Мэри училась на направлении живописи, однако обычный холст она воспринимала как рамки для своих произведений. Позже, уже на направлении сценического освещения, она делала попытки сделать свой цветоорган, чтобы визуализировать мелодии. Главный вопрос, который Мэри Эллен ставила себе: “Что происходит в голове человека, пока он слушает музыку?”

Одна из первых её работ – “Rythm in light”, анимация которая синхронизирована с композицией “Anitra’s dance” норвежского композитора Эдварда Грига. В ней она использует подручные материалы – шарики от пинг-понга, взбивщик для яиц, бусины и отражения света, чтобы создать уникальную слегка размытую композицию.

Бегущие линии вторят спешным звукам струнных инструментов, а конец музыкальной фразы заканчивается на вращении некой абстрактной формы – как будто бы дирижер руководит оркестром причудливой палочкой. Кольца и пластины вальсируют, подчиняясь паттерну мелодии, а острые углы возвышаются на экране повторяя за звучащим крещендо. А размытые пятна света кружатся в плавных эпизодах, и создаётся ощущения близкого присутствия и непосредственного контакта с этой абстракцией: зритель будто переносится туда и присоединяется к балу.

В еще одной черно-белой работе “DADA” линии с самого начала подчиняются звучанию, собираясь в незамысловатый узор. Чем громче тромбон, тем больше пространства занимает абстракция по сравнению экрана, вместе с открывшимся разнообразием звука заполняя собой внимание зрителя. В повторяющихся фразах Мэри Эллен использует обратную съёмку: и визуальный, и аудиальный ряд содержат в себе некий “диалог” из паттернов. А в конце, вторя мажорному завершению композиции, по экрану разлетается салют из зёрен.

Уже в цветных работах Мэри Эллен прибегает к более традиционным методам анимации, но все ещё экспериментирует с фонами, используя смешивающиеся жидкие субстаниции, дым от фейерверков или обычный сценический свет, то приближая, то отдаляя проектор.

В работе “Synchromy No. 4: Escape” отчаянный красный треугольничек пытается сбежать из запертого пространства, мечась из стороны в сторону под Токкату и фугу ре минор Баха. В начале, по мере нарастания тревожной мелодии, возвышаются и решетки, вырастая в темницу. И чем ниже звучание мелодии, тем сильнее растут ставки – и вот, уже на третьей фразе, зритель видит настоящую тюрьму. А под тихие триоли беспокоится и главный герой – треугольничек бегает туда-сюда, не находя себе места взаперти. Громко звучит мелодия, отдавая в ушах тяжелым басом – сильнее трясутся прутья решетки, будто персонаж бьет по ним, в попытке сломать.

“Spook sport” примечатален тем, что в ней есть целый список действующих лиц, прямо как в настоящем театре. Совместно с Норманом МакЛареном, они создают историю о призраках, которые отрываются на кладбище посреди ночи.

Здесь используются более конкретные образы, однако работа все еще остается достаточно абстрактной, и ее конкретная интерпретация зависит от восприятия зрителя. Призраки “волнуются” под быстрый оркестр, играют в чехарду, приземляясь на сильную долю. Кстати, здесь они тоже идут назад, когда одна фраза в музыке перекликается с предыдущей. В самой анимации персонажи играют на ксилофоне из косточек и стучат по барабанам, в то время, как в композиции звучит ксилофон и барабаны соответственно. Но они такие же призрачные, как и все пространство анимации – за секунду исчезают или трансформируются в другой объект. В конце фильма поет петух; что интересно, потому что, имея конкретный образ, в списке действующих лиц он не указан. Возможно, он является тем символом пробуждения, который снимает наваждение от причудливого сна – именно так лента и ощущается. Это все ещё нечто, происходящее в голове во время прослушивание, но уже смешанное с чем-то подсознательным.

В фильме “Tarantella” показана настоящая попытка исцеления – по легенде этот танец использовался как лекарство от безумия, вызванного укусом тарантула, и для полного выздоровления нужно было двигаться до изнеможения. Во время хаотичных аккордов фортепиано танцуют угловатые формы, будто пытаясь укусить кого-то. Яд растекается по венам, пространство краснеет и фигуры на экране расплываются в разные стороны, и уже раннее веселый и беззаботный танец выглядит пугающе. Герои пульсируют, носясь из стороны в сторону, танцуя и пытаясь исцелится, но в конце концов утихают – от смерти или от исцеления решает уже сам зритель.

К дальнейшим своим работам художница подходила с научной точки зрения, используя осциллограф – устройство для фиксирования амплитудных параметров электрического сигнала, которые отображаются на экране. Такая организация процесса и склад ума отличают её от остальных художников, ведь её были интересны не столько эмоции от прослушивания, сколько отображение хроместетичного процесса в голове человека.

Работы МакЛарена имеют особый шарм, ведь к ним художник подходил и с эстетической, и с экспериментальной точки зрения. Он балансировал между ними, в то же время сохраняя свой авторский стиль в мелочах, тем самым меняя и укрепляя представления о сущности и возможностях анимации.

В своих ранних работах он использовал метод рисования иглой прямо на плёнке – именно так он получал уникальное изображение вместе со звуком, что является абсолютной синхронизацией между двумя видами искусства. В ленте “Scherzo” фигуры копошатся, как микробы, пока их не вытесняет треугольник – и последнее действие сопровождается финальным “аккордом”. И видеоряд, и способ создания звука, до сих пор смотрятся свежо и необычно.

Ещё одна лента, которая называется “Dots” сделана таким же образом. Форма с несколькими лепестками тут используется как бас, и кружочки – это звонкий, высокий и отрывистый звук. В результате зритель наблюдает за чистым экспериментом в области визуальной музыки.