Таруса как русский Барбизон. Виктор Борисов-Мусатов в фокусе

Таруса – небольшой город в Калужской области, который уже более ста лет занимает особое место на культурной карте России. Таруса 19 века – это русский Барбизон, где создаются знаменитые пейзажи, рождается вдохновение и кипит художественная жизнь. Постепенно Таруса становится местом притяжения не только творческой интеллигенции, но и ученых.

К середине 20 века становится крайне важно расположение Тарусы, а именно ее отдаленность более, чем на 101 км от столицы. В Тарусе начинают селиться нонконформисты, диссиденты, бывшие политические заключенные. В Тарусе развивается вторая волна русского авангарда.

Сейчас Таруса продолжает быть местом притяжения и высокой концентрации культурных событий. Так, город привлекает туристов своим богатым наследием, обаянием и природной красотой окрестностей.

Образ Тарусы складывается из калейдоскопа жизненных историй ее известных дачников и обитателей.

Среди них: Василий Поленов, семья Цветаевых, Василий Ватагин, Виктор Борисов-Мусатов, Николай Крымов, Святослав Рихтер, Константин Паустовский, Борис Свешников, Эдуард Штейнберг, Николай Заболоцкий, Белла Ахмадулина, Булат Окуджава и многие другие.

Подробный анализ "тарусской страницы" жизни одного из таких деятелей культуры позволяет раскрыть новые грани города.

Саратовский художник, в значительной мере повлиявший на развитие символизма в русской живописи. Его работы уже после смерти вдохновили других художников, скульпторов, поэтов создать объединение «Голубая роза».

Виктор Борисов-Мусатов был одним из наиболее самобытных художников своей эпохи. Он прошел все возможные школы живописи - Академию художеств в Петербурге, Московское училище живописи ваяния и зодчества. Он учился в мастерской Павла Чистякова, Дмитрия Поленова, а также Фернана Кормона в Париже. И все для того, чтобы нащупать свою удивительную для эпохи технического прогресса и социальных революций тему.

В своих работах он воспевал образ прекрасной дамы в кринолине и с буклями в пространстве старинной дворянской усадьбы. Эстетика ускользающей красоты была близка ему с детства, и он непрестанно чувствовал близость далекого. Счастливейшим стал тот день, когда знакомая подарила Виктору целый сундук старинных платьев, шалей и кружев, доставшихся ей от внезапно ушедшей бабушки. Так, все мечты и задумки обрели образы - Борисов-Мусатов стал писать своих моделей в нарядах прошлого.

Виктор Борисов-Мусатов был нежен и чувствителен, а также энергичен, смел и вечно влюблен (взаимно лишь однажды в однокурсницу, ставшую впоследствии женой).

Жизнь и творчество Виктора Борисова-Мусатова не так тесно переплетены с Калужской областью, но именно последняя часть яркой биографии художника пришлась на Тарусу. К Тарусскому периоду у Борисова-Мусатова за плечами – уже проделанный большой творческий путь.

Исследователи сходятся на том, что основные самые выражение сюжеты и мотивы великого символиста – тоска по уходящему образу жизни усадеб и садов, а также воспевание нежных чувств к прекрасной даме.

Пребывание в Тарусе для Борисова-Мусатова было действительно богато на события. Он успел оценить пробуждение природы и красоту окрестностей, побыть со своей молодой семьей (женой и младенцем), принимать гостей и поработать в садовой идиллии.

Конечно, его волновали и внутриполитические события и судьба страны. Также после глубочайшего финансового кризиса Борисов-Мусатов в Тарусский период проживает прилив сил и вдохновения от коммерческого успеха – проходят персональные выставки в Европе, его работы за достойную сумму приобретают крупные коллекционеры, в том числе Павел Третьяков.

Невероятное личное потрясение и трагедию он проживает летом, когда получает известие о тяжелой болезни музы и подруги Надежды Юрьевны Станюкович. Он не только самоотверженно борется за ее хрупкую жизнь, но и выполняет долг поэта – воспеть ее прекрасный образ посмертно, тем самым продлевая ее бытие и многогранную красоту.

Таруса для Мусатова стала местом, где он сумел прожить максимальный спектр поэтических и человеческих чувств, отрефлексировать их и отразить в своем творчестве.

19 декабря 1904 года Мусатов отправил из Москвы в Борок, в поленовскую усадьбу, письмо, которое как нельзя лучше характеризует его тогдашнее состояние: «…у меня на этих днях родилась дочь, с чем можете меня от души поздравить… Я далеко не один, а между тем ни одной надежды быть обеспеченным даже на месяц. Единственная моя надежда на выход из этого слишком острого положения – какая-нибудь работа, хотя самая ничтожная, даже не художественная – всё равно. Но я ищу с осени и ничего не могу достать…».

Мысль помочь Мусатову была, конечно, поленовско-цветаевская. Василий Дмитриевич был в курсе всех забот Цветаева, связанных и с музеем, и с его семьей: жена Ивана Владимировича была тяжело больна, лечилась за границей и жила там с детьми уже три года. Теперь, по возвращении в Россию, еще одну весну и лето им надо было прожить на юге, у моря. Поэтому дача, которую Цветаев много лет подряд снимал у города Тарусы, пустовала. А Мусатов — сочувственно переговаривались меж собой Поленов и его Наталья Васильевна — мало того, что писать летом должен и без денег сидит, так еще с ребенком маленьким в Москву переехал, а угла своего нет: ютится у друзей, и со здоровьем у него стало плохо. Так и привела судьба Виктора Эльпидифоровича на Оку.

В марте 1905 года, Борисов-Мусатов вместе с женой и крохотной дочкой переселился на берега Оки, на дачу Цветаевых.

Вероятнее всего, такой ранний отъезд был связан с состоянием дорог: ведь с наступлением весны и таянием снега на две-три недели они становились непроезжими. Когда же наступал весенний разлив Оки, то жизнь на ее берегах просто замирала, все низины были залиты водой и даже случалось, что затоплялись и улицы Тарусы, расположенные рядом с рекой. Из-за этих трудностей, скорее всего, было решено перебраться в Тарусу еще по снежному пути.

Поселившись на даче Цветаевых, расположенной на южной границе города, Борисовы-Мусатовы оказались в невольной изоляции. В Тарусе они никого не знали, дачный сезон еще не наступил, а Василий Дмитриевич Поленов с детьми (его жена и сын Дмитрий лечились за границей) приехали из Москвы в «Борок» только в середине июня. В случае болезни ребенка или их самих в Песочное мог приезжать только родственник Цветаевых - городской врач И.З. Добротворский. На время весенней распутицы Виктора Эльпидифоровича от одиночества и тоски спасали общение с женой и ребенком и, конечно, работа. Когда же земля просохла, он начал бывать в Москве. А после того как погода окончательно наладилась и наступили теплые дни, приглашал к себе гостей в новое жилище.

15 мая 1905 Борисов-Мусатов писал сестре Елене:

«Когда вздумаешь приехать вместе с Аней Трояновской к нам на Оку в Тарусу? Ехать надо до станции Тарусской по Курской ж. д. Билет стоит во II класс 1 р 95 к. Из Москвы выехать надо в 12 ч. ночи. Туда приедешь в 5 ч. утра. Возьмешь там ямщика (спроси на станции ямщика Ив. Ив. Чикинова, он меня знает), и он тебя отвезет на рессорном экипаже за 2 р. на паром с колоколом, на Песчаную дачу ко мне. Ехать придется 2 часа»

Поселившись на цветаевской даче, Борисовы-Мусатовы поддерживали отношения и с «цветаевскими» знакомыми. Больше всех по душе Виктору Эльпидифоровичу пришелся земской врач Иван Зиновьевич Добротворский, славившийся на весь уезд своим самоотверженным служением людям. Борисовы-Мусатовы часто бывали у Добротворских в центре Тарусы, а Добротворские, в свою очередь, частенько подплывали на своей лодке к Песочному и звали Мусатовых на прогулку по Оке.

Майское настроение было безоблачным. Наконец-то! Пусть «Времена года» по вине «барыни»-заказчицы не воплотились во фреске, но зато первое признание: часть этих эскизов была куплена с выставки Третьяковской галереей. А на вторую победу, покрупнее, отозвались даже на родине — в той саратовской газете, которая два года назад называла его «претенциозной бездарностью». Теперь там писали: «Небезызвестный саратовской публике местный уроженец художник В. Э. Борисов-Мусатов продал меценату г. Гиршману за 4000 руб. две из своих картин „Водоем“ и „Гобелен“ (удостоенные Поленовской премии). Обе картины появятся… в парижском Салоне. Кроме того, несколько вещей молодого художника были выставлены в Париже в этом году и некоторые были проданы…».

Настроение радостное объединяло в душе найденные мотивы картины, ее «звоны» и перезвоны внутренним слухом соединялись в светлую музыкальную сонату. Только проводили Татьяну Семеновну в ее подмосковную Ахтырку, как пришло из Москвы письмо от ее брата. Виктор Эльпидифорович, улыбаясь почерку Ульянова, вскрыл конверт — и лицо его исказилось: Надежда Юрьевна в опасности! В больнице лежит. Врачи очень встревожены…

Но для Виктора Эльпидифоровича красота и смерть — никакая не родня, напротив! Вот почему, как записывал он последние слова и образы Надежды Юрьевны, чтобы продлить ее бытие, так с любовью к ней живой он рисовал ее в последний раз.

Постоянно думая о Надежде Юрьевне, Мусатов дает друзьям творческий обет: «Ведь для меня она не умерла, потому что я художник. Нет, она даже живет теперь как-то ярче. И я ее напишу еще так, чтобы она никогда не умерла и для него…»

«Реквием»… Скорбная мелодия строгих линий и прозрачных акварельных тонов. На фоне парка и величественного дворца приостановилась на каменных плитах группа женщин в длинных светлых нарядах. Приостановилась и раздвинулась — и посредине осталась одинокая, отделившаяся от всех фигурка дамы в самом светлом, как бы просиявшем платье. Вглядевшись, легко узнать в нем платье, в котором Мусатов всегда изображал Надежду Юрьевну. Только теперь, по замечанию ее мужа, этот наряд «странно изменен и зацвел розами. Беспомощно повисла правая рука ее, в левой хранится таинственный альбом…»

Борисов-Мусатов писал художнику А.Н. Бенуа, делясь своими лирическими переживаниями:

«Теперь я в Тарусе. В глуши. На пустынном берегу Оки. И отрезан от всего мира. Живу в мире грез и фантазий среди березовых рощ, задремавших в глубоком сне осенних туманов. Уже давно я слышал крик журавлей. Они пролетели куда-то на юг бесконечными рядами в виде треугольников...».

Незадолго до смерти, гуляя и любуясь окрестными пейзажами, Виктор Эльпидифорович как-то раз в шутку, указав на косогор, где располагалось старое «хлыстовское» кладбище, сказал, что хотел бы быть здесь похороненным. Он скончался внезапно 26 октября 1905 года и был похоронен на том самом кладбище, на высоком берегу Оки. Отпевали его в Воскресенской церкви. В 1911 году на могиле Борисова-Мусатова был установлен памятник из серого крупнозернистого гранита, созданный его другом скульптором А.Т. Матвеевым.