2. Чёрная пена

То, что Бог превосходит всякое существование и не описывается в привычных нам категориях бытия или небытия, давно стало общим местом апофатического богословия раннехристианских отцов.

Вот, например, прп. Иоанн Дамаскин [1]: Он не есть что-либо из числа вещей существующих, не потому, чтобы вовсе не существовал, но потому что превыше всего существующего, превыше даже самого бытия. Ибо если познание имеет предметом своим вещи существующие, то уже то, что выше познания, конечно, выше и бытия, и снова: то, что превышает бытие, то выше и познания.

Или свщмч. Дионисий Ареопагит [2]: Она не что-то из не-сущего и не что-то из сущего; ни сущее не знает Её такой, какова Она есть, ни Она не знает сущего таким, каково оно есть; Ей не свойственны ни слово, ни имя, ни знание; Она не тьма и не свет, не заблуждение и не истина; к Ней совершенно не применимы ни утверждение, ни отрицание; и когда мы прилагаем к Ней или отнимаем от Нее что-то из того, что за Ее пределами, мы и не прилагаем, и не отнимаем, поскольку выше всякого утверждения совершенная и единая Причина всего, и выше всякого отрицания превосходство Ее, как совершенно для всего запредельной. Из всех метафор, объясняющих неприменимость к Богу посюсторонних онтологических категорий, мы долгое время находили лучшей такую: вселенная и вся яже в ней, — это танец пылинок, наблюдаемый в луче света. Сам этот свет мы можем называть Богом.

Пылинки видимы глазу лишь в той степени, в какой они попадают под луч. Но и сам луч виден лишь потому, что освещает попавшие в него пылинки.

Так и объекты существуют лишь постольку, поскольку Бог их непрерывно «осуществляет» («оказывает существование», как оказывают знаки внимания или помощь; в английском есть довольно точный глагол to render). Сам же Бог не существует в том смысле, в каком существуют отдельные объекты. Он — Сверхсущее, превосходящее категорию существования и одновременно проявляющееся в мире посредством энергий, непрерывно «осуществляющих» все объекты.

Богословская интуиция о превосходстве Бога над категориями бытия/небытия получает продолжение у Хайдеггера [3]. Хайдеггер проводит различие между сущим (das Seiende) и Бытием (Sein). Сущее — это конкретные, актуализированные, чувственно воспринимаемые и используемые нами объекты. Бытие — это условие проявленности сущего: то, благодаря чему вообще возможно, чтобы что-то было и открывалось для восприятия.

Если воспользоваться грубоватой (и в конечном счёте неточной) аналогией из объектно-ориентированного программирования, то бытие можно представить как класс, позволяющий существовать множеству конкретных экземпляров (сущих).

Хайдеггерианское Бытие к статическому описанию не сводится. Бытие — это глубинная онтологическая предпосылка существования сущего вообще: бытие это не «класс» с набором заранее заданных полей и методов, а динамический «фабричный механизм» или «событийный цикл», событие раскрытия (Ereignis), который в каждый момент порождает и раскрывает новые экземпляры сущего. Бытие у Хайдеггера не растворяется в описательных конструкторских шаблонах — это именно темпорально-генерирующее условие возможности любого проявления сущего вообще; исторически изменчивое событие, проявляющееся в разных эпохах по-разному (например, в современности — как «техника», превращающая всё в ресурс), а никак не «вечный шаблон».

Наши «светлячки-пылинки» в луче света — это сущие объекты; когда мы фокусируемся на них, мы игнорируем «сам луч света» — Бытие, делающее их видимыми. Хайдеггер называет это забвением Бытия (Seinsvergessenheit) [3].

В классической аристотелевской онтологии есть термин энтелехия (греч. ἐντελέχεια — «полный, совершенный»; от ἐντελής + ἔχω «иметь») [4]. Он относится к внутренней цели, которой объект стремится достичь в процессе становления: переходу от потенции к актуализации. Для пылинки энтелехией становится момент освещения лучом света — активного «призыва» к её полному осуществлению.

В противовес процессуальному и реляционистскому мышлению (Уайтхед [6], Делёз, Латур), Харман утверждает: объекты первичны, отношения вторичны. Отношения случаются между уже-сущими и никогда не исчерпывают их: луч света никогда не может полностью показать нам все аспекты пылинки; малейшее движение воздуха может вновь привести к её «исчезновению», и Бог знает, чем она там занимается в тени.

Объекты никогда не контактируют напрямую, а взаимодействуют викарно — через неких «посредников», «медиаторов» или «переводчиков» («викариев»). Они делают принципиально возможным само взаимодействие; например, в отношениях между светом и пылинкой такими викариями становятся фотоны, движение атомов и молекул воздуха и так далее. Такой перевод и трансформации — очень сложный и неисчислимый процесс, потому что в строгом харманианском смысле викарий — не «маленький физический курьер» между объектами, а чувственный объект или качество, через которое один объект оказывается доступен другому.

Сами медиаторы — фотоны света, атомы воздуха, графические знаки, слова, звуки — к простой посреднической функции не сводятся. Они сами являются полноценными и независимыми объектами, обладающими автономной онтологией и прячущимися в собственной изъятости (тема медиаторов и викарной каузальности развёрнута в главе «Сети без паука» — и это, необходимо сказать, одна из ключевых глав книги, содержащая уже не столь посылки, сколь импликации).

Поскольку каждая встреча порождает новый чувственный объект, мир — это бесконечный «фонтан» (или «каскад») вновь возникающих сущих: пыль; пыль в луче света; пыль в углу комнаты; пыль, заметённая под коврик; пыль под микроскопом; изображение пыли на иллюстрации в этой книге, ваше воспоминание о ней и так далее.

● Реальный объект (RO) — это сама пыль в своей глубокой, скрытой природе. Независимо от того, освещена она или нет, пыль существует за пределами нашего восприятия (например, в виде пушистых комочков в углу комнаты или будучи заметённой под коврик нашей концептуализации) и никогда полностью не раскрывает себя.

● Реальные качества (RQ) — это внутренние, неосознаваемые свойства пыли, часть её «внутреннего мира». Например, атомная структура или электростатический заряд.

● Чувственный объект (SO) — это визуальное проявление пылинки, когда она попадает в луч света. Это та пылинка, которую мы видим в образе таинственного светлячка, — но этот образ не исчерпывает всю природу пыли.

● Чувственные качества (SQ) — это отражённый свет, блеск, цвет, траектория полёта и другие визуальные характеристики освещённой пылинки, то есть всё, что мы воспринимаем.

Надо, между тем, понимать, что для Хармана, строго говоря, RO, RQ, SO и SQ — это не просто разные аспекты одного и того же объекта, а принципиально разные онтологические регистры.

Можно ли привести пример не-объекта? У Хармана понятие object радикально растянуто; это всё, что обладает:

● единством — оно выступает как одно, даже если сложено из множества; ● автономией — его нельзя исчерпать ни описанием, ни использованием; ● способностью вступать в каузальные сцепки.

То, что нельзя наделить этими тремя свойствами, объектом не является. Например:

● Чистое качество («краснота вообще», «горечь») — нет тела-носителя, только абстрактная вспышка в отношениях. Для Хармана это sensual qualities: они встречаются только внутри других объектов (на экране нашего восприятия). Например, он противопоставляет «молоток» (объект) и «желтоватость его ручки» (не-объект).

● Отношение само по себе («быть-выше-чем», «любить») — нет автономного ядра, есть только «мост» между объектами. Отношения — это то, как объекты сопрягаются; нельзя положить «быть-выше-чем» на стол. В лекциях 2016 г. Харман приводил пример «отношения отца и сына»: отцовство не стучит по столу, а потому является не-объектом.

● Абсолютное целое («Весь мир как один ком»). Содержа «всё» внутри себя, оно не имеет «внешнего», а значит не может вступить в отношение. Запрет этот вводят соседи Хармана по плоской онтологии — Леви Брайант (сверхобъекта, вмещающего все остальные, не существует, и тотальность невозможна) и Маркус Габриэль (миру попросту негде явиться: нет поля смысла, в котором он был бы дан); сам Харман к мегаобъектам терпим — в его списках мирно соседствуют почтовый ящик, Содружество наций и космическое пространство.

● Случайный несвязный набор (тысяча разрозненных пылинок, пока мы их не схватили как «горстку пыли»). Нет единства — значит нет поверхности контакта. Но стоит этим пылинкам сцепиться вместе — электростатически, гравитационно или как-то ещё — возникнет новый объект-агрегат. (Карен Барад, для которой дискурсивное и материальное неразделимы, настаивает, что для этого достаточно даже просто произнести слова «горстка пыли»; но к Барад мы вернёмся в своё время).

Ключевой тест: «Объект есть то, что может выстоять (stand forth) как единица, быть скрытым и вовлекаться в косвенные взаимодействия» [5].

Впрочем, даже разрозненные пылинки чем-то сцеплены, только очень и очень слабо, и если считать такую сцепленность достаточной для единства, то они образуют объект. Получается, что абсолютно несвязанное множество практически не встречается: оно либо уже объединено (пусть слабо и почти незаметно), либо является лишь гипотетической абстракцией. Оговоримся, впрочем: не всякая связь учреждает единство — иначе четвёртый пункт нашего списка не-объектов опустел бы, а слово «объект» перестало бы что-либо различать; нужен порог, на котором сцепленность становится схватываемостью-как-одно.

Об этом можно сказать ещё пару слов. Харману порой вменяют панпсихизм — якобы он размазывает способность к восприятию равномерно по всей Вселенной. Сам он предпочитает термин «полипсихизм», и это важное различие: для него восприятие — не свойство всех сущих, а модус, в котором объект оказывается, вступая в отношения: некоторые объекты дремлют (dormant). Но «это не смерть: мёртвый объект больше не реален, тогда как дремлющий — реален, просто он пребывает вне отношений». Что же тогда такое «мёртвый объект»? Можно ли его вообще помыслить, если даже гибель объекта оборачивается мгновенной онтологической реинкарнацией (или, на делёзианском языке, «реассамбляжем»)? Капля воды (пример самого Хармана), растворяясь в океане, становится объектом под названием «распределённая группа молекул H₂O».

Для человека, пережившего пожар, это становится травмой, которая даёт о себе знать соматикой ПТСР: тошнотой, головными болями, бессонницей. Снова реинкарнация, снова реассамбляж. Сгоревший дом как реальный объект в харманианском смысле «умер», но его гибель производит новый объект — травму. Это не миграция того же самого RO, а реассамбляж каузального следа: дом исчезает как архитектурное тело, но продолжает действовать как соматическая, аффективная и мнемоническая структура. Травма — это полноценная сущность, обладающая собственной каузальной силой, даже превышающей силу сгоревшего дома, так как она может причинять телесную боль.

Наша гипотеза такова: Харман вводит понятие мёртвого объекта как логическую границу своей онтологии: да, объекты могут утратить реальность, но это катастрофа настолько радикальная, что не помещается в голове — гиперкатастрофа (по аналогии с гиперобъектом Мортона). Если так, то мёртвый объект почти совпадал бы с nihil negativum и работал как регулятивная идея. То есть о мёртвом объекте можно говорить лишь негативно (апофатически); и действительно, Харман пишет: «дремлющие объекты — самый чистый вид объектов, какой только мы способны исследовать». Так складывается трёхчастная структура: активные объекты (в отношениях), дремлющие (реальные, но вне отношений) и мёртвые (знаки, указывающие на недостижимый предел онтологии).

Для художника всё это, в частности, может означать, что любое творчество требует нежно удерживать подопечные объекты в своего рода «тонком сне»: форма уже почти воспринимает, но пока ещё «не готова к отношениям».

В чистом (философском) варианте объектно-ориентированная онтология нейтральна к богословским допущениям и не требует привлекать идею сверхсущего Бога или иного метафизического начала. Тем не менее, никто не запретит нам использовать язык мистического богословия для интерпретации скрытой реальности объектов: структура изъятости у Хармана неплохо резонирует с апофатической традицией — в обоих случаях речь идёт о фундаментальной недоступности реального. Если, конечно, мы ясно понимаем, что это не канон ООО, а наша надстройка, которая пригодится позже. Мы не утверждаем тождества богословских, харманианских, физико-космологических и каббалистических моделей, а используем их как линзы, которые можно наводить на любой из языков, чтобы тот начал пузыриться под сфокусированным герменевтическим лучом.

Но пыль нам надоела. И мы обещали читателю галлюциноз.

Представим себе, что мы сидим в чёрной-чёрной комнате за чёрным-чёрным столом, на котором рассыпаны чёрные-чёрные орехи. Однако внутри у каждого — чувственно воспринимаемая мякоть; орех реализует (впрочем, никогда не полностью) свою «ореховость», лишь будучи расколотым. Работа Бога — колоть для нас эти орехи, используя в качестве инструмента сияющий луч энтелехии.

Видит ли Бог сквозь эту скорлупу до того, как её расколет? Традиционные теологические системы описывают Бога всеведущим и всевидящим: Его понимание объектов ничем не ограничено. Если Бог — это тот невидимый Щелкунчик, который «колет орехи», то Он безусловно понимает их полностью, и Ему известно содержимое чёрной скорлупы даже до её раскалывания.

Однако Харман в «Четверояком объекте» [5] пишет: «Всеведущая сущность должна была бы не только знать все вещи, но и быть всеми вещами». Познать объект до конца можно, лишь совершенно совпав с ним. Иначе говоря, чтобы полностью знать объект, субъект должен буквально стать этим объектом.

В логике Хармана Бог, если допустить Его существование, автоматически становится объектом среди объектов: Он будет обладать собственными реальными качествами и собственной изъятостью. При этом «полное самопознание» не гарантировано даже Богу — это предполагало бы полную прозрачность для Самого Себя, — потому что для Хармана никакой объект не сводится к набору свойств и не подлежит полному схватыванию (включая саморефлексию). Это противоречит ортодоксальной христианской догматике, согласно которой Бог обладает ничем не ограниченным, полным и абсолютным познанием и самопознанием: Он есть единственное про́стое Существо, в Котором и для Которого нет никакой сокрытости — ни в Себе, ни во всём творении без остатка.

Как обойти это противоречие, не жертвуя ни ортодоксией, ни философской чёткостью?

Например, можно сказать, что Бог не является объектом в харманианском смысле: Он — сверхобъектная, сверхонтологическая реальность, которая не подпадает под категорию «объекта» и «реального» в смысле Хармана. В таком случае ООО просто не применима к Богу.

Другой возможный способ — «энергетический» (в духе Григория Паламы [7]): Бог в сущности недоступен, но Его энергии доступны миру и в них Он проявляется. В таком случае изъятость относится к сущности Бога, нэнергии же открыты для причастия и проявления (хотя и не для исчерпывающего знания: они являют Бога, не отменяя Его изъятости).

Наконец, радикально спекулятивный (гиперспекулятивный, мета-метафизический) подход: принять, что Бог обладает сокрытыми аспектами и для Самого Себя; то есть Его всеведение — «слабое» (в том смысле, в котором называют «слабой» постмодернистскую теологию Капуто [8] и радикальную теологию Альтицера [9]), либо Он ещё-не-знает Себя (в том смысле, в котором Мейясу [10] говорит о ещё-не-существующем божественном — у него Бог представлен как потенциальное будущее существо, которое пребывает в своём собственном нигредо: ещё не существует, но может появиться контингентно, то есть ни с того ни с сего).

Таким образом, Его всеведение оказывается процессом — динамическим становлением. Слабое всеведение в такой модели было бы эквивалентно существующей в горизонте возможностей и надежд слабой силе Капуто (и Деррида) — Бог открывает горизонты и знает возможности, но не их реализацию, делегируя её твари.

Но Харман жёстко отделяет объект от его каузальных, событийных и феноменальных манифестаций — объект им не равен и ими не исчерпывается. Он всегда изъят (withdrawn), даже от самого себя (в случае саморефлексии), и потому никогда не является полностью доступным даже внутри собственного онтологического горизонта. Таким образом, идея, что Бог может познавать Себя динамически, по мере раскрытия, противоречит этой логике, поскольку превращает объект (в данном случае — гипотетического Бога) в становление, то есть в процессуальный феномен. А это в логике Хармана уже не объект, а маска, SQ/SO.

Эта проблема, впрочем, может быть решена, если допустить, что Бог — не обычный объект, а Объект-с-большой-буквы: исключительный, структурный — не просто вещь, а «большой Другой» объектности, её потенция, источник и предел. Это отчасти отсылает к лакановскому Autre [11], но не совпадает с ним. Если у Лакана Autre — это структурный Другой желания, порядок символического, в котором субъект находит (или теряет) себя, — то наш Объект-с-большой-буквы означает метафизическую инстанцию объектности как таковой, то, что учреждает саму возможность изъятости, автономии и непрозрачности объектов, в том числе — собственной и от Самого Себя. Он структурен, но не символичен; топологичен, но не редуцируем к языку. Это не Другой желания, а Другой объектности. Его слабое всеведение — не обладание знанием, а пребывание в становлении, где знание ещё только может произойти — быть может, в эсхатоне, о котором говорить пока рано.